Что такое шизофрения мастер и маргарита

Что такое шизофрения мастер и маргарита

Жанр своего спектакля по роману Булгакова «Мастер и Маргарита» Сергей Женовач определил как «шизофрения». Зрителей СТИ он приглашает … в сумасшедший дом. Надо отдать должное создателям постановки: они сделали все, чтобы визит прошел приятно и занимательно. В фойе публику традиционно угощают яблоками. Андрей Фокич Соков (Андрей Назимов), как и положено буфетчику, расхваливает местные деликатесы и помогает скоротать антракт за светской беседой. Распорядители зала в больничных халатах любезно предлагают программки и помощь. Свита Воланда, церемонно представившись и снабдив зрителей визитками, устраивает настоящее магическое шоу, в котором могут принять участие все желающие. Французские духи и модные туалеты, увы, раздавать не будут, но двусмысленных острот и забавных фокусов припасено с избытком. А главное, в зал полетит иностранная валюта!

Премьере Студии театрального искусства не занимать яркости и многообразия. И все же «Мастер и Маргарита» Сергея Женовача – одно из самых мрачных прочтений булгаковского романа. Двухчасовое первое действие зажато на кромке авансцены, где мечутся душевнобольные: долговязый Мастер (Игорь Лизенгевич), Иван Бездомный в смирительной рубашке (Иван Янковский), буйный прокуратор Иудеи Понтий Пилат (Дмитрий Липински) и блаженный философ Иешуа Га-Ноцри (Александр Суворов), растрепанная фурия Наташа (Катерина Васильева) и ее незадачливый поклонник Николай Иванович (Глеб Пускепалис). Философские разговоры о бытии Бога и дьявола они ведут под аккомпанемент диких криков и завываний, в перерывах между явлениями четверки санитаров, которые, как дичь, загоняют в угол палаты очередного бедолагу и колют ему успокоительное. Впрочем, своим жутковатым ореолом постановка Женовача обязана не только этому.

Почти все персонажи спектакля действительно – без преувеличений и иносказаний – больны. Недаром лейтмотивом «Мастера и Маргариты» становятся несущиеся со всех сторон стоны: «Голова! Моя голова!». Отрезанная трамваем, оторванная котом Бегемотом, мучительно болящая или безнадежно помутившаяся. Тема безумия в романе Булгакова часто сводится к рассуждениям о карательной психиатрии и гнете тоталитарного государства. Но Женовач не пошел по столь предсказуемому пути. Его спектакль лишен либерального протеста и отсылок к сегодняшнему дню. Единственной политической остроте («Денег нет, но вы держитесь!»), встреченной бурными овациями, публика явно обязана актерской импровизации, а не режиссерскому замыслу. Шизофрения у Женовача лишена не только налета социальной критики, но и привкуса священного творческого безумия. В ответ на восторги Маргариты (Евгения Громова) и даже замечание Воланда (Алексей Вертков), что роман прочтен его Героем, Мастер бормочет неизменное: «Я болен». Это не прозрение, не выбор, не побочный эффект гениальности… Мучение, отчаяние, образ жизни – и образ смерти.

В свободное от шалостей время санитарами в психушке подрабатывает дьявольская четверка. Гелла (Татьяна Волкова), кот Бегемот (Вячеслав Евлантьев), Азазелло (Александр Прошин) и Коровьев (Григорий Служитель) напоминают то сотрудников варьете, то шайку хулиганов, то безалаберных интернов, то даму легкого поведения с эскортом. А сам Воланд с приятными манерами и размеренной, почти ленивой речью больше ассоциируется с почтенным буржуа, чем с властелином преисподней. Заурядные личины, конечно, не до конца скрывают демоническую сущность, которая сквозит не столько в фокусах, самонадеянных ухмылках или рассказе о завтраке с Кантом, сколько в безграничной власти. Воланд и его свита – не порождение больного воображения Мастера или Ивана Бездомного. Как и мрачный сумасшедший дом, они – непреложная реальность. Вырваться из которой можно только с отрубленной головой, смертельным диагнозом или – для мелкой сошки вроде Алоизия Могарыча (Сергей Сафонов) или Николая Ивановича – гарантированными неприятностями. Правда, закрывая выход из своей обители, Воланд, не слишком тщательно охраняет вход. Так с романтического балкончика, нависающего над зрительным залом, на карнавал сатаны попадает Маргарита.

Во втором действии организация сценического пространства меняется. Дыра в белой больничной стене нарушает давящую герметичность, обещая освобождение. Но оно, увы, останется недостижимой мечтой даже в последнем аккорде постановки, когда рухнут все границы. Из пустой глубины сцены на лица персонажей лягут отблески то ли пожара Москвы, то ли зарева преисподней. И влюбленной паре будет дарован не «свет», а «покой». Возможность смотреть друг другу в глаза, скрючившись в неудобных позах на письменном столе.

В спектакле Студии театрального искусства, в отличие от романа Булгакова, «света» нет вообще. Это, прежде всего, связано с трактовкой линии Иешуа и Понтия Пилата – точнее, с почти полным отсутствием этой линии, замененной диалогами сумасшедших.

Такая трансформация, разумеется, не относится к недостаткам постановки. «Мастер и Маргарита» Сергея Женовача – спектакль целостный и гармоничный. Превращая роман Булгакова в «шизофрению в двух частях», режиссер практически не допускает натяжек (разве что кульминация немного затянулась). Актеры прекрасно справляются с переменами настроения и интонации, оставаясь убедительными и в философских монологах, и в горячечном бреду. Сценография не заслоняет сюжет, но и не превращается в блеклый подмалевок. Мистическая религиозная линия в премьере СТИ кажется если не лишней, то уж точно необязательной. Ее отсутствие, повторюсь, не снизило художественный уровень. Но полностью изменило звучание произведения.

Москва 30-х годов прошлого века не заслужила других посланников вечности, кроме свиты сатаны. И все-таки сквозь дьявольский карнавал Булгаков видит Гефсиманский сад. И Воланд у него – повод для разговора о Боге. Необычного, противоречивого и глубоко личного.

Сергей Женовач играет с литературным первоисточником по правилам. В спектакле тоже не горят рукописи, самым страшным грехом провозглашается трусость, а Левий Матвей (Андрей Шибаршин) передает Воланду просьбу «сверху» – пощадить Мастера. Но все это – лишь дань традиции. В «Мастере и Маргарите» XXI века сумасшедший дом, где царствует Воланд, – не символ и не средство. Альфа и омега. Главная цель. Единственная реальность. Недаром в самом начале постановки Алексей Вертков обращается к публике с советом: «Поверьте хотя бы в дьявола, господа! О большем я уж вас и не прошу».

Непосильная ноша таланта

В марте в «Студии театрального искусства» (СТИ) состоялась премьера постановки «Мастер и Маргарита» режиссера Сергея Женовача. Притягательный и любимый практически всенародно роман Булгакова «Мастер и Маргарита» инсценировали и экранизировали не раз: навскидку сразу вспоминаются, например, спектакль-долгожитель театра на Таганке и сериал Владимира Бортко. Тем не менее роману приписывают мистического рода коварство — безусловных удач с попытками интерпретации «Мастера и Маргариты», кажется, и не было (может быть, кроме Таганки — но и тот спектакль некоторые считают данью элитарного театра «попсовым» вкусам). Еще можно вспомнить долгий путь к экранам фильма Юрия Кары, да, собственно, спектакль в СТИ тоже выпускали сложно, откладывая премьеру.

Спектакль начинается с огня: открывают дверцу рабочего стола, а там извиваются языки пламени — то ли камин, то ли жерло крематория. Всего лишь на секунду, но дальше веселый и страшноватый балаган разливается по сцене и залу при зрительском знании: ад рядом.

Действие романа, обеих его линий — про Мастера и про Понтия Пилата — Сергей Женовач поместил в пространство психиатрической лечебницы. На сцену опущен белый занавес из застиранных пододеяльников, персонажи, они же пациенты, одеты в смирительные рубашки и в пижамы. И только Воланд здесь посетитель: накинув халат на серый пиджак, в изящном берете, с авоськой апельсинов, он заявится в палату к Бездомному. Санитары и сексуальная медсестра, плавно покачивающая бедрами, — свита Воланда.

На этой узкой полоске авансцены (глубина, открывающаяся за ажурным балконом, лишь проглядывает сквозь занавески) — суета и мельтешение: как в мощной галлюцинации, время спутано, образы наплывают друг на друга. Пока Мастер и Бездомный, симпатичный трогательный мальчик, беседуют, из стола торчит и вмешивается в разговор голова Берлиоза в очках и в соломенной шляпе; пробегают по сцене взъерошенная Наташа и Боров на четвереньках, мычащий «прынцесса», буйного Понтия Пилата (вместо «кровавого подбоя» — забрызганный порыжевшей кровью подол халата) вяжут санитары, а бритый наголо дурачок Иисус показывает ему язык. И у всех что-то не так с головой: ищет свою голову Берлиоз, стонет конферансье Бенгальский, корчится в судорогах мигрени Пилат. И, как бывает в больницах, — всеобщее беспокойство и беззащитность: начал стонать один, подхватил другой. Это чувство — беззащитность, бессилие человека перед необъятностью бесконечного мира, перед тайнами бытия — главное, наверное, чувство спектакля. Беда только в том, что само место действия — психушка — сразу обесценивает сложность коллизий, сразу переводит конфликт романа в плоскость медицины. И если Мастеру и Бездомному (а спектакль в основном выстроен вокруг их встречи, вокруг их общения и близости, вокруг общего ощущения зыбкости бытия) все-таки удается преодолеть эти строгие предлагаемые обстоятельства, то линия Пилата и Иешуа упрощается все же фатально. От их бесед, от их разговоров остались только фрагменты, а душевные мучения прокуратора утонули в симптоматике: заросший бородой человек в халате, с голыми ногами, мечется по сцене, прижимаясь к углам, издавая нечленораздельные звуки. Как ни странно, человеческое содержание, боль и значимость этой истории, ее прямое отношение к многовековому вращению планеты чувствуешь, только когда роман раздумчиво красивым, чуть суховатым, голосом читает Воланд (Алексей Вертков), держащий в руках листки не сгоревшей рукописи.

В программке спектакля указан ассистент по черной магии (Артем Щукин) — несмотря на иронию, это отчасти правда: в спектакле показывают фокусы: из шляпы летят фальшивые деньги (хотя Коровьев настойчиво утверждает, что некоторые доллары — настоящие), красный лифчик обнаруживают чуть ли не за пазухой у добровольца из зрителей, а полет Маргариты остроумно решен с помощью стремительного перемещения белого, развевающегося платка по невидимым тросам под потолком. Длительная сцена варьете, с одной стороны, оживляет зал, а с другой, выглядит все-таки как обычное шоу, к тому же несколько робкое: интерактив, кажется, не самая сильная сторона СТИ. Но когда актеры вторгаются в пространство зала, будто не замечая зрителя, чувствуешь себя если не участником, то, по крайней мере, свидетелем разворачивающихся событий: запоминается, например, шествие голой, завернутой в простыню, Маргариты и свиты, сменившей разнузданное паясничанье на торжественную грациозность. Вообще, бал можно отнести к удачам спектакля: пространство сцены открывается в глубину и кажется, что балкон уносит Воланда и компанию в безбрежную бездну. Самого бала нет — нет карнавала знаменитых и не очень злодеев, нет трона, нет церемониала. Лишь усталость сдержанной Маргариты, вялые шутки скучающей свиты: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» — говорит Воланд, а Кот услужливо протягивает Маргарите склизкую, внушительных размеров рыбу — единственное, что уцелело в пожаре в ресторане писателей.

Спектакль сосредоточен в большей степени на линии Мастера — с него начинается история: он разбрасывает листки рукописи и сцена оживает в своей болезненной суете. Кто-то выкрикивает «москвошвея, абырвалг», отсылая нас к «Собачьему сердцу» и к догадке следующего рода: «Мастер и Маргарита» в СТИ вместе с премьерой прошлых лет, с «Записками покойника», образует булгаковскую дилогию, в которой главное — фигура самого писателя. Если в «Записках покойника» творчество рассматривалось как игра со смертью, то здесь это почти патология: правда, иллюстративное утверждение этой мысли, к сожалению, лишает ее глубины и развития. Но Мастеру Игоря Лизенгевича все же удается иногда выныривать из-под нагромождения собственных оживших прозрений, и тогда мы слышим не только вопль больного человека, забившегося под стол, но и его грустный, глуховатый голос, рассказывающий историю поражения. Очередной фрагмент романа оживает на сцене, а в другом углу Мастер, сидя на письменном столе, прячет лицо в руках Маргариты (Евгения Громова) и ищет спасение от непосильной ноши таланта. Тусклого Мастера не удивляют мистические чудеса, Лизенгевич очень точно и очень просто играет опустошенность — не как уникальную трагедию, а как будничность. «Меня сломали, мне скучно», — говорит он, и эта рассудительность — высшая степень отчаяния, несравнимая с сумасшествием, которое здесь играют все-таки по-театральному тривиально. Эта грусть Мастера есть и в Бездомном, родственность их судеб — может быть, самое сильное чувство спектакля. Иван Янковский, Максудов в «Записках покойника», здесь играет молодого поэта, продолжая тему бремени таланта. В некоторых постановках Бездомный совсем шут, особенно поначалу, здесь же ирония только сочувственная: герой Янковского с первых минут — будущий продолжатель дела Мастера. В его наивных вроде бы вопросах сквозит прозорливость, он наделен тем же интуитивным видением, что и его собеседник, а в самом финале, в сцене прощания, когда уверенно и с легкой тоской говорит о своем будущем, о своих прозрениях, его интонация так же проста и буднична.

Ознакомьтесь так же:  Валерий синельников прививка от стресса как стать хозяином своей жизни

Впечатления от нового спектакля Женовача сложно собрать в целостную картину: отдельные находки, театральная ирония (например, когда говорят об известности Бездомного, показывают разворот «Литературной газеты», а Маргарита учит служанку уму-разуму, лихорадочно натираясь сомнительным кремом, полученным от проходимца) не спасают от ощущения упрощения, от несовершенства инсценировки. Кажется, что хотели сосредоточиться на важной большой теме, но надо было и сюжет в основных своих поворотах пересказать. Противоречивость темы в итоге растворилась в однозначности медицинского диагноза, мир романа стал слишком патологичным, и только отдельные актерские прорывы помогают почувствовать объем и эмоциональность булгаковского романа.

«Шизофрения болезнь или смена реальности (по роману М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»)»

«Мастер и Маргарита» — роман уникальный. В нем, как в перспективе, пересекаются и взаимопроникают друг в друга фантастика и реальность, миф и история, свет и тьма, смешное и грустное.

В произведении М. А. Булгакова многие герои проходят через испытания, чтобы приблизиться к истине. Через испытание, помогающее ему пересмотреть всю свою жизнь, взглянуть на окружающее другими глазами, прозреть, проходит и Иван Бездомный. В самом начале романа Иван кажется персонажем, который не играет какой- либо значительной роли в произведении. Все, что нам известно о’ нем, это то, что он «плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке — был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках», поэт, который пишет «чудовищные стихи» и не верит ни в бога, ни в дьявола. «А дьявола тоже нет? — вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича. — И дьявола. »

Некоторые считают гениальных поэтов изначально сумасшедшими. Был ли Иван Николаевич Бездомный гениальным, мы точно сказать не можем, но он вовсе не сошел с ума, что-то более странное приключилось с господином Бездомным на Патриарших «однажды весною, в час небывало жаркого заката».

Конечно, с одной стороны, его болезнь предсказал Воланд: «Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!» Но Иван, конечно, не мог поверить в это, пока все не произошло так, как и говорил иностранный консультант.

Почему же это произошло? Почему Иван попал в клинику Стравинского? Возможно, болезнь была| следствием переохлаждения после купания в Москве-реке. Может быть, случилось это много раньше, когда Иван и Берлиоз сели на скамеечку в скверике. Мученическая смерть Берлиоза перекроила сознание поэта Бездомного — это несомненно, и все же неужели состояние Ивана было болезнью, именуемой шизофренией? «От этого он до того обезумел, что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови. »
Действительно ли это была болезнь?

Сам Иван считал себя абсолютно нормальным: «. меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в сумасшедший дом».

Но его собрат по перу, поэт Рюхин, сперва счел иначе, потом отметил странную вещь: ^
«. решительно никакого безумия не’ было у того в глазах. Из мутных, как они были в Грибоедова эти превратились в прежние, ясные». «Батюшки! — испуганно подумал Рюхин, — да он и впрямь нормален? Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален, нормален только рожа расцарапана. »

Бездомный прекрасно отдает себе отчет во всех своих действиях, но реальность вокруг него сильно смещена. Он словно повержен обратно в невежество, позабыв обо всех благах нынешней цивилизации, обо всех научных достижениях, Иван берет в руки «свечечку» и «иконку» и идет самостоятельно ловить иностранного коммерсанта. «Он был бос, в разодранной белой толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святом го, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свеже изодрана».

Безусловно, заключение поэта в больницу было частью замысла Воланда. Пусть «иконка» и не вредит таинственному гражданину, именно в больнице должно было произойти одно из ключевых событий романа. Встреча Бездомного с Мастером играет огромную роль, важность этого события несомненна.

«Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тсс!» Иван опустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом,, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми».

Казалось бы, в больнице Иван лишен возможности узнать что-либо о Воланде, но Мастер открывает поэту глаза на многие события. Тот, кто больше всего интересует Ивана и, возможно, отчасти спровоцировал болезнь, если таковая была: «Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат. »

О Понтии Пилате Мастер многое рассказывает Бездомному, вследствие чего поэт становится своеобразным посредником между нашим миром, точнее нашей иллюзией о нем, и между настоящим
миром, который открывает Воланд. Происходит смена реальности, но ее замечает только Бездомный: «Здорово, вредитель!»

Так Иван приветствует врача, который не может понять, что поэт первый заметил опасность в лице Воланда и первый от него пострадал: «Вы были одним, по-видимому, из первых, кто от него пострадал».

Только Иван ощутил всю значимость этого события — проникновения в нашу реальность Воланда и его свиты.

«Готово дело. Белая горячка» — такой вердикт выносят бедному поэту, даже не подозревая, что скоро та же беда обрушится на всю Москву.

С особым видением мира Иван останется на всю жизнь. Он, как ученик Мастера, продолжит его .’ дело, и только его сны будут связывать его с другим миром, открывшимся ему однажды: «. видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых катастроф».

«От постели к окну протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с красным подбоем и начинает идти к луне». И потом «лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит. Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за руку пугливо (Озирающегося обросшего бородой человека».

Таким образом, события, произошедшие с Иваном Бездомным, являются важными в понимании замысла романа Булгакова «Мастер и Маргарита».

Шизофрения, как и было сказано

Сегодня в мире примерно каждый сотый страдает симптомами шизофрении. Что делать почти 70 миллионам людей?

– А что же это такое с ним? – робко спросил Рюхин.
Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил:
– Двигательное и речевое возбуждение. Бредовые интерпретации. Случай, по-видимому, сложный. Шизофрения, надо полагать.

Когда Саше исполнилось 22 года, у нее было многое из того, о чем может мечтать умная симпатичная девушка: только что полученная специальность психолога, прекрасная семья – мама, папа, обожающий ее младший брат; любящий муж и дочка. Впереди – вся жизнь и отъезд в одну из мусульманских стран, где должен был работать муж. Климат в той стране не каждому европейцу пришелся бы по душе: палящее солнце, духота… Поэтому, когда Саша начала ощущать недомогание – побаливали суставы, поднималась температура, иногда не хватало воздуха – это ее не слишком удивило. Но когда стало болеть все и сильно, она засобиралась с дочкой домой в Москву, на обследование.

То взлет, то…
Дома ей стало хуже, она не могли ни есть, ни спать, врачи в лучших клиниках разводили руками и прописывали корвалол на ночь: может, рассосется… Полный анализ крови, томограмма головного мозга и прочие анализы не выявили ничего.
«Сидим с мамой в гостиной, – вспоминает Саша события четырехлетней давности. – Мама читает книжку Владимира Ротштейна «Психиатрия. Наука или искусство?». И говорит: «Саш, это же про тебя!» Она как раз прочитала то место, где описывались симптомы депрессии. Хотя мне к тому моменту уже было все равно, что это. Хотя бы понять, от чего склею ласты».
Мама повела Сашу в районный психдиспансер, там поставили диагноз «депрессия» и прописали антидепрессанты. Через 10 дней все болеть перестало, Саша воспряла духом, взяла лекарства и поехала обратно к мужу. Встретившись, они решили отправиться к морю. Однако отдыха не получилось: у Саши поднялась температура и пришлось срочно везти ее в больницу удалять застарелую кисту. Через четыре дня ее выписали и, оказавшись дома, она опять повеселела. Она испытала невиданный взлет настроения: несмотря на только что перенесенную полостную операцию, перемыла всю квартиру, наготовила кучу еды. Ближе к ночи она села за компьютер и начала писать книгу. В полночь поняла, что спать совсем не хочется. Гиперактивность нарастала еще несколько дней, она практически не спала, ходила по магазинам, тратя кучу денег, писала книгу, делала множество дел по дому. А через пять дней слегла с жесточайшей депрессией, из которой с трудом выбралась, глотая таблетки. Пошли к местному врачу. Он поставил диагноз – маниакально-депрессивный психоз, назначил лекарства, от которых возникло впоследствии множество побочных эффектов.
Через какое-то время она снова почувствовала воодушевление. Муж, пытавшийся обуздать ее неуемную энергию, получил отлуп и ушел охладиться в бассейне. А через полчаса настроение у Саши резко упало, она почувствовала, что не справляется с ситуацией, взяла банку пива, феназепам и попыталась таким образом решить все вопросы окончательно.
По счастью, вернулся муж, увидел Сашу, все понял и вызвал «скорую». В мусульманских странах самоубийц не откачивают, считается, что это их выбор и усилий на них тратить не стоит. Однако муж сумел найти аргументы в пользу промывания желудка и капельницы.
Саша вернулась в Россию в начале прошлого года. Ей было 26 лет. Ее жизнь и жизнь ее мамы проходила в попытках узнать настоящий диагноз в разных клиниках столицы и найти правильное лечение.
– Спрашиваю врача, – вспоминает мама Саши, – скажите, это шизофрения? А он отвечает: «Вам-то какая разница? Пейте таблетки и не задавайте лишних вопросов»…
Когда дочери все же был поставлен диагноз «шизофрения», выяснилось, что с младшим сыном-студентом тоже не все благополучно: он боялся метро, замыкался в себе, а в зимнюю сессию, не выдержав резкости экзаменатора в свой адрес, выпрыгнул с 17-го этажа.
Саша тем временем начала слышать голоса. То есть это были мысли, которые, как ей казалось, не принадлежат ей: как будто кто-то посылал в мозг призывы убить себя и дочку. «Я знала, что это не я, но не могла от этого избавиться», – рассказывает Саша. Один только раз мама оставила Сашу одну ненадолго: этого хватило, чтобы дочь вскрыла вены.
«Мне очень повезло, – вспоминает Саша, – что я тогда попала в институт Склифосовского. После этого мысли о самоубийстве меня посещать перестали, так как там я узнала, что такое настоящий ад, и поняла, что никогда не захочу туда возвращаться… Хотя жизнь мне, конечно, спасли».
Разговаривая с Сашей, не могу отделаться от мысли: не напутали ли чего врачи? Перед вами – женщина, которая знает, что с ней происходит. Она прекрасно рисует, возится с дочерью, встречается с подругами…
Когда она последний раз лежала в больнице с депрессией, у нее случилось то, что врачи называют галлюцинацией. Хотя Саша уверена, что она просто увидела другой мир: лежа в постели, она почувствовала, что кто-то сел у нее в ногах. А открыв глаза, увидела своего покойного брата, одетого в тот самый черный костюм, в котором его хоронили. Он улыбался и сказал ей: «Не бойся, у тебя все будет хорошо, и ты поправишься».
Она как-то написала: «Лучше наслаждаться жизнью, чем пытаться ее понять. Тот, кто пытается понять жизнь, оказывается глупцом, а тот, кто наслаждается ею, становится мудрецом, ибо все глубже и глубже осознает таинственность всего, что окружает нас».

Ознакомьтесь так же:  Институт неврозов отзывы

По ночам я слышу голоса!
Термин «шизофрения», вошедший в употребление в XIX веке, дословно означает «расщепление разума». Часто человек начинает слышать «голоса». Как правило, эти голоса велят ему что-то сделать. Голоса могут быть как внутренние, так и внешние (когда начинают «разговаривать» предметы). Галлюцинации бывают также зрительные и тактильные. С медицинской точки зрения это психическое заболевание. С социальной – периодически меняющееся состояние души, позволяющее то достигать небывалых высот активности, творчества и радости, то переживать ощущения невыносимости бытия, боли по всему телу, пустоты и желания умереть. Стереотипы восприятия расхожего ярлыка «шизофреник» мешают больным ощущать себя частью «нормального» общества.
Между тем ни один уважающий себя психиатр не возьмется определить понятие «нормы». «Грань между тем, что считается нормой, и так называемыми медицинскими отклонениями очень тонкая, – говорит заведующий отделением одной из известных московских клиник. – В периоды гормональных изменений в человеке (подростки, женщины во время менопаузы) эти рамки так называемой нормы еще более размыты. В повседневной жизни мы сталкиваемся с различными проявлениями человеческой психики и нервной системы: влюбляемся, ревнуем, злимся на близких… Но, как вы отличите обычную ревность эмоциональной женщины от бреда ревности, который впоследствии перерастет в психоз? Как будете трактовать слова бывшего диссидента о том, что его ловили сотрудники КГБ и пытали электричеством? Все было логично, пока он не начал на ночь обкладываться керамическими блюдцами, чтобы «защититься от электрических разрядов». Шизофрения неизлечима, но, принимая регулярно препараты, с ней можно жить без ущерба для себя и окружающих. Вопрос о том, болезнь это, способность видеть другие измерения, своеобразный результат эволюции человеческого мозга или что-то еще, остается без ответа. «Шизофрения – это скорее процесс, чем какая-то завершенная форма, – продолжает наш знакомый врач. – И у этого процесса много форм и проявлений. Процесс этот индивидуален, он зависит от особенностей головного мозга и биохимии конкретного человека. Употребление наркотиков, алкоголизм и наследственность могут повлиять на форму и на протекание заболевания, однако подтверждений прямой зависимости заболевания от неправильного образа жизни или генетики нет. Хотя, если среди прямых родственников были шизофреники, риск возрастает. С другой стороны, я наблюдал не один случай, когда оба родителя с этим диагнозом рожали здоровых детей».
Правда, недавно английские ученые проводили исследования, в результате которых коэффициент наследуемости заболевания оказался равен 80 процентам. Но причины, по которым в одном случае ген наследовался, в другом – нет, установлено не было. Поэтому о факторе наследственности профессионалы говорят осторожно.

«Я просто вижу мир иначе»
Генри Кокбурн, 26-летний англичанин, оказался в клинике после того, как его, замерзшего, выловили из реки, по которой он довольно долго плыл. Дело было в январе. Он вспоминает, что в то время с ним разговаривала вся природа: корни деревьев, животные, кусты. «Как будто чей-то голос говорил со мной. Он просил, чтобы я танцевал рэп, утверждая, что я лучший рэпер в мире. Примерно в это же время у меня было видение. Я видел берег моря и двух птиц, летящих наперерез друг другу. Когда их пути пересеклись, я увидел Золотого Будду».
Уже несколько лет Генри практически не выходит из клиник. Учился на художника. Где-то прочитал, что если художник часто рисует круги, то он сумасшедший, поэтому пытался избавиться от самого желания рисовать круги.
Чтобы не слышать в своей голове разного рода приказы, Генри должен регулярно принимать лекарства. Сам он не хочет этого делать, поэтому и вынужден находиться постоянно в клинике. Сейчас он пишет книгу о том, что с ним случилось, и о своих ощущениях мира. Этот процесс очень помогает ему, делая его существование в клинике осмысленным.
«Болен ли я шизофренией? Не знаю. Мои мама, папа и мой ужасный доктор полностью уверены, что я шизофреник. Тот факт, что меня временами находят голым в лесу, разговаривающим с деревьями, лишь укрепляет их уверенность. Но я все же думаю, что просто вижу мир иначе, нежели другие люди, и, вероятно, если бы психиатры это понимали, меня не держали бы в больнице».
«Что их откачивать, если все равно на себя руки наложат?», «Депрессия у них! Делом надо заниматься, и депрессии не будет!», «Их надо держать в сумасшедшем доме, так всем будет безопаснее!» – с таким отношением часто вынуждены сталкиваться люди с психическими заболеваниями. И порой даже близкие друзья не готовы выслушивать эти истории, напоминающие триллер.
Многие больные, способные контролировать себя, скрывают свои симптомы, не рассказывают о галлюцинациях, стараясь избежать насмешек, изоляции. А ведь в некоторых случаях промедление с лечением чревато перетеканием болезни в такие формы, с которыми социализация будет крайне затруднена. Так что, если у близкого вам человека проявляются похожие симптомы, не нужно спорить с ним, пытаться доказать ошибочность его высказываний или видений. Это может только усугубить ситуацию. И лучше не оставлять человека одного, особенно в депрессии: чтобы перерезать себе вены или наглотаться отравы, времени много не надо.Следует обратиться к врачу.
В период ремиссии человек должен быть чем-то занят. Понятно, что с подобным диагнозом устроиться на работу, особенно постоянную, сложно. Но Саша, например, говорит, что готова хоть конверты клеить, несмотря на университетское образование.

Михаил Булгаков

Глава 6. Шизофрения, как и было сказано

Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, недавно отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с острой бородкой и облаченный в белый халат, была половина второго ночи. Трое санитаров не спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Тут же находился и крайне взволнованный поэт Рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван Николаевич, лежали грудой на том же диване. Руки и ноги Ивана Николаевича были свободны.

Увидев вошедшего, Рюхин побледнел, кашлянул и робко сказал:

Доктор поклонился Рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него, а на Ивана Николаевича.

Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув брови, и даже не шевельнулся при входе врача.

− Вот, доктор, − почему-то таинственным шепотом заговорил Рюхин, пугливо оглядываясь на Ивана Николаевича, − известный поэт Иван Бездомный… вот, видите ли… мы опасаемся, не белая ли горячка…

− Сильно пил? − сквозь зубы спросил доктор.

− Нет, выпивал, но не так, чтобы уж…

− Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил?

− Нет, − вздрогнув, ответил Рюхин, − я его вчера видел и сегодня утром. Он был совершенно здоров…

− А почему в кальсонах? С постели взяли?

− Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде…

− Ага, ага, − очень удовлетворенно сказал доктор, − а почему ссадины? Дрался с кем-нибудь?

− Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного… И еще кое-кого…

− Так, так, так, − сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: − Здравствуйте!

− Здорово, вредитель! − злобно и громко ответил Иван.

Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на вежливого доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким жестом снял очки, приподняв полу халата, спрятал их в задний карман брюк, а затем спросил у Ивана:

− Сколько вам лет?

− Подите вы все от меня к чертям, в самом деле! − грубо закричал Иван и отвернулся.

− Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное?

− Мне двадцать три года, − возбужденно заговорил Иван, − и я подам жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида! − отнесся он отдельно к Рюхину.

− А на что же вы хотите пожаловаться?

− На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в сумасшедший дом! − в гневе ответил Иван.

Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого безумия не было у того в глазах. Из мутных, как они были в Грибоедове, они превратились в прежние, ясные.

«Батюшки! − испуганно подумал Рюхин, − да он и впрямь нормален? Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален, нормален, только рожа расцарапана…»

− Вы находитесь, − спокойно заговорил врач, присаживаясь на белый табурет на блестящей ноге, − не в сумасшедшем доме, а в клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет надобности.

Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:

− Слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный среди идиотов, из которых первый − балбес и бездарность Сашка!

− Кто этот Сашка-бездарность? − осведомился врач.

− А вот он, Рюхин! − ответил Иван и ткнул грязным пальцем в направлении Рюхина.

Тот вспыхнул от негодования.

«Это он мне вместо спасибо! − горько подумал он, − за то, что я принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!»

− Типичный кулачок по своей психологии, − заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, − и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу!

Хе-хе-хе… «Взвейтесь!» да «развейтесь!»… А вы загляните к нему внутрь − что он там думает… вы ахнете! − и Иван Николаевич зловеще рассмеялся.

Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он отогрел у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным?!

− А почему вас, собственно, доставили к нам? − спросил врач, внимательно выслушав обличения Бездомного.

− Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряпками и поволокли в грузовике!

− Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье?

− Ничего тут нету удивительного, − ответил Иван, − пошел я купаться на Москва-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь оставили! Не голым же мне по Москве идти? Надел что было, потому что спешил в ресторан к Грибоедову.

Ознакомьтесь так же:  Рисунок депрессии

Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал:

− Ресторан так называется.

− Ага, − сказал врач, − а почему так спешили? Какое-нибудь деловое свидание?

− Консультанта я ловлю, − ответил Иван Николаевич и тревожно оглянулся.

− Вы Берлиоза знаете? − спросил Иван многозначительно.

− Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор − это однофамилец Миши Берлиоза!

Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить.

− Секретаря МАССОЛИТа Берлиоза сегодня вечером задавило трамваем на Патриарших.

− Не ври ты, чего не знаешь! − рассердился на Рюхина Иван, − я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!

− Да при чем здесь «толкнул»? − сердясь на общую бестолковость, воскликнул Иван, − такому и толкать не надо! Он такие штуки может выделывать, что только держись! Он заранее знал, что Берлиоз попадет под трамвай!

− А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?

− То-то и беда, что только я и Берлиоз.

− Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу? − тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в сторонке. Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах.

− Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку…

− Вот эту? − спросил врач, указывая на изломанную свечку, лежащую на столе рядом с иконкой перед женщиной.

− Ну да, иконка… − Иван покраснел, − иконка-то больше всего и испугала, − он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, − но дело в том, что он, консультант, он, будем говорить прямо… с нечистой силой знается… и так его не поймаешь.

Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана.

− Да-с, − продолжал Иван, − знается! Тут факт бесповоротный. Он лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смотреть! Верно говорю! Все видел − и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это я ручаюсь.

− Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал…

Вдруг часы ударили два раза.

− Эге-ге! − воскликнул Иван и поднялся с дивана, − два часа, а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?

− Пропустите к телефону, − приказал врач санитарам.

Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила у Рюхина:

− Холост, − испуганно ответил Рюхин.

− Милиция? − закричал Иван в трубку, − милиция? Товарищ дежурный, распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами для поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мною, я сам с вами поеду… Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома… Как ваш адрес? − шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, − а потом опять закричал в трубку: − Вы слушаете? Алло. Безобразие! − вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал «до свидания» и собрался уходить.

− Помилуйте, куда же вы хотите идти? − заговорил врач, вглядываясь в глаза Ивана, − глубокой ночью, в белье… Вы плохо чувствуете себя, останьтесь у нас!

− Пропустите-ка, − сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей. − Пустите вы или нет? − страшным голосом крикнул поэт.

Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаянная ампула.

− Ах так?! − дико и затравленно озираясь, произнес Иван, − ну ладно же! Прощайте… − и головою вперед он бросился в штору окна. Раздался удар, но небьющиеся стекла за шторою выдержали его, и через мгновение Иван забился в руках у санитаров. Он хрипел, пытался кусаться, кричал:

− Так вот вы какие стеклышки у себя завели. Пусти! Пусти, говорю!

Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом распорола ветхий рукав толстовки и вцепилась в руку с неженской силой. Запахло эфиром. Иван ослабел в руках четырех человек, и ловкий врач воспользовался этим моментом и вколол иглу в руку Ивану. Ивана подержали еще несколько секунд, и потом опустили на диван.

− Бандиты! − прокричал Иван и вскочил с дивана, но был водворен на него опять. Лишь только его отпустили, он опять было вскочил, но обратно уже сел сам. Он помолчал, диковато озираясь, потом неожиданно зевнул, потом улыбнулся со злобой.

− Заточили все-таки, − сказал он, зевнул еще раз, неожиданно прилег, голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку, забормотал уже сонным голосом, без злобы: − Ну и очень хорошо… Сами же за все и поплатитесь. Я предупредил, а там как хотите! Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат… Пилат… − тут он закрыл глаза.

− Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, − распорядился врач, надевая очки. Тут Рюхин опять вздрогнул: бесшумно открылись белые двери, за ними стал виден коридор, освещенный синими ночными лампами. Из коридора выехала на резиновых колесиках кушетка, на нее переложили затихшего Ивана, и он уехал в коридор, и двери за ним замкнулись.

− Доктор, − шепотом спросил потрясенный Рюхин, − он, значит, действительно болен?

− О да, − ответил врач.

− А что же это такое с ним? − робко спросил Рюхин.

Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил:

− Двигательное и речевое возбуждение… Бредовые интерпретации…

Случай, по-видимому, сложный… Шизофрения, надо полагать. А тут еще алкоголизм…

Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела Ивана Николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил:

− А что это он все про какого-то консультанта говорит?

− Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное воображение. А может быть, галлюцинировал…

Через несколько минут грузовик уносил Рюхина в Москву. Светало, и свет еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не нужен и неприятен. Шофер злился на то, что пропала ночь, гнал машину что есть сил, и ее заносило на поворотах.

Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла куда-то в сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность: какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров, высоченные столбы и какие-то мачты, а на мачтах нанизанные катушки, груды щебня, земля, исполосованная каналами, − словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и сейчас навалится и охватит.

Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он поместился, то и дело пытался выскользнуть из-под него. Ресторанные полотенца, подброшенные уехавшими ранее в троллейбусе милиционером и Пантелеем, ездили по всей платформе. Рюхин пытался было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой:

«Да ну их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь. » − отшвырнул их ногой и перестал на них глядеть.

Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным, что посещение дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами, прилипший к памяти? Мысль о том, что худшего несчастья, чем лишение разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это.

Но это − так ведь, общая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида, вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в лицо. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них заключается правда.

Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный трясущийся пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого себя.

Да, стихи… Ему − тридцать два года! В самом деле, что же дальше? − И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. − До старости?

− Да, до старости. − Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? «Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам себя. Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные стихи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал! − безжалостно обращался к самому себе Рюхин, − не верю я ни во что из того, что пишу. »

Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… − тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, − какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не понимаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю. Повезло, повезло! − вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, − стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший поэт не более чем через две минуты входил на веранду Грибоедова. Она уже опустела. В углу допивала какая-то компания, и в центре ее суетился знакомый конферансье в тюбетейке и с бокалом «Абрау» в руке.

Рюхин, обремененный полотенцами, был встречен Арчибальдом Арчибальдовичем очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых тряпок. Не будь Рюхин так истерзан в клинике и на грузовике, он, наверно, получил бы удовольствие, рассказывая о том, как все было в лечебнице, и украшая этот рассказ выдуманными подробностями. Но сейчас ему было не до того, а кроме того, как ни мало был наблюдателен Рюхин, − теперь, после пытки в грузовике, он впервые остро вгляделся в лицо пирата и понял, что тот хоть и задает вопросы о Бездомном и даже восклицает «Ай-яй-яй!», но, по сути дела, совершенно равнодушен к судьбе Бездомного и ничуть его не жалеет. «И молодец! И правильно!» − с цинической, самоуничтожающей злобой подумал Рюхин и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил:

− Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне…

Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:

− Понимаю… сию минуту… − и махнул официанту.

Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть.

Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь понимал, что вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозвратно. Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов. У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта неудержимо наваливался день.

Мастер и Маргарита – Глава 6 — Шизофрения, как и было сказано

перейдите к следующей главе:

Хотите знать о новинках, размещенных на сайте Наш Булгаков? Подпишитесь на RSS-ленту и будьте в курсе обновлений!

Поддержите проект! Добавьте кнопку или ссылку c вашего сайта. Общаетесь на форуме? Добавьте ссылку или кнопку в подпись. Материал на этой странице. Заранее благодарим за поддержку!

About the Author: admin